Рильке жив. Воспоминания. Книга 1 - Морис Бетц

Когда я открываю «Записки», со страниц сразу же начинает доноситься атмосфера Парижа: улицы вдоль Сены и в районе старого театра «Комеди Франсез» c домами под снос, улица Сен-Жак [Rue Saint-Jacques] с ее фруктовыми лавками, креманками, угольными погребами и винными барами, вплоть до более зеленого и просторного квартала больниц и родильных домов в районе Валь-де-Грасе [Val-de-Gräce] и госпиталя Кошен [Hôpital Cochin]. Молодой Рильке, поселившись в своей комнате на улице Тулье, изначально путешествовал в этих двух направлениях, и эти первые впечатления доминируют во всей книге. Поначалу он страдал от такого Парижа, как от недуга, в его самых болезненных проявлениях, в самые по-человечески печальные часы.

«Город был густой, как непролазная чаща», – сказал мне Рильке:

Мальте, конечно, не знал этого. Иначе как бы он решился подвергнуть себя подобным переживаниям, как бы он с ними справился? Но, возможно, все это уже было в нем: его детство, та встреча с незнакомцем на улице однажды вечером, его страхи, его ужасы… Вот почему, несомненно, он раньше других обнаружил этих странных закоснелых существ. этот мусор, смытый неудержимым потоком большого города. Потому-то он и чувствует влечение к ним, как к видениям своих собственных внутренних искушений. Загадочный знак той женщины словно взывает к нему, а молитва, которую он бормочет, не имеет больше никакого смысла. Поскольку он понимает, что в чем-то похож на них, эти встречи приводят его в ужас. Но он знает, что это его реальность, и что он должен покориться ей, чтобы осознать ее, даже если она окажется ужаснее всего, о чем он мог бы только догадываться и чего мог бояться…

Я медленно прочитал Рильке первые несколько страниц – не пропуская начала, которое он уже знал, – а он слушал меня, склонившись над книгой, внутренне отдаваясь стремлению заново открыть для себя видения прошлого. «Я был там. Я видел». «Видел», – убеждённо сказал Рильке, невольно подчеркивая настойчивое повторение, присущее первым открытиям Мальте.

Вещи, – объяснял он, – проникают в него через все органы чувств: сначала через глаза, потом через уши, он просто учится ими пользоваться. Он учится видеть, он учится также и слышать: то, что есть, и, прежде всего, то, чего нет: отсутствие звуков, образов, людей..… Иногда именно это отсутствие дает ему ключ к разгадке.

Я заметил, что слова «жить», «звуки», «видеть» и «страх» находятся в начале каждой из первых частей и тем самым в некотором смысле определяют ключевую тональность этих первых фрагментов. Рильке согласился:

Жить, видеть, бояться – таковы темы этих первых вариаций на тему опыта Мальте. И каждая из них требует своего антитезиса, который только и раскрывает ее истинный смысл: «Итак, это место, куда люди приходят жить, я бы предпочел думать, что здесь умирают». «Это звуки. Но есть здесь и нечто более страшное: тишина. Я учусь видеть. Я не знаю, что это, это все уходит вглубь меня…» Контраст – и в то же время тайная связь – между видимостью и глубокой реальностью, между повседневным и невыразимым. Контраст, который резюмируется в последнем, почти ироничном предложении, где речь идет о пролётках, доставляющих умирающих в больницу: «Почасовые пролётки с поднятым верхом, ездят по обычному тарифу: два франка за смертный час».

Ранее мы на мгновение задержались над переводом слова «Bekanntschaften». Я перечислял наугад: «Connaissances, relations, camarades…». Рильке почти жестко прервал меня: «Давайте избегать «camarades» любой ценой. У Мальте никогда не было товарищей!».

Судя по пометке в моей рукописи, в тот день мы не продолжили чтение. После того как Рильке вспомнил свои первые впечатления от Парижа, он заговорил о другом двойнике своего героя, норвежском писателе Сигбьёрне Обстфеллере. Перед раскрытой на столе книгой Рильке сказал: Обстфеллер – норвежский писатель, которого он случайно открыл для себя во время его прочтения. Его поэзия отличалась художественным импрессионизмом и чрезвычайно обостренной чувствительностью. Его «Дневник священника» – это история души, которая, несмотря на свои сомнительные попытки приблизиться к Богу, все больше отдаляется от него и в конце концов погибает в результате жестокого душевного расстройства. Хотя Рильке был знаком лишь с несколькими стихотворениями Обстфеллера, два обстоятельства из жизни норвежца произвели на него особое впечатление: то, что Обстфеллер жил в Париже, и то, что он умер в возрасте тридцати двух лет и, вероятно, не успел выразить в своем творчестве все величие своей благородной, беспокойной души. Эти два обстоятельства все настойчивее рисовали фигуру молодого Обстфеллера в сознании Рильке с того момента, когда он начал запечатлевать свои странные парижские впечатления и мечтал воплотить их в воображаемом герое. К тому времени Рильке уже восхищался Якобсеном и с нетерпением ждал открытия Кьеркегора; он выучил датский язык, чтобы получить более непосредственный доступ к их произведениям. Несмотря на все, что привлекало Рильке в Париже, он чувствовал себя чужим в этом городе и осознавал свое североевропейское происхождение. Когда его парижские заметки начали обретать форму, он понял, что его герой должен быть соотечественником Якобсена; память о датских мотивах дала ему имя Мальте.

С первой попытки Рильке набросал «Заметки», но не в том виде, в каком мы знаем их сегодня:

Образ Мальте преследовал меня, – говорил он мне, – но я понимал, что знаю его лишь отчасти и по некоторым очень внешним признакам. Поэтому, когда я начал писать книгу, которая поначалу показалась мне своего рода аналогом «Историй о Господе Боге», я прибег к форме диалога, которую использовал, чтобы вернуть к жизни Эвальда и его друга. В тот момент я был далек от мысли о том, как будет развиваться произведение и какие следы оставят в нем мои парижские впечатления.

Тогда я находился в Риме. Несколько месяцев я жил в маленькой студии, которую мне предоставили в парке виллы Штроль-Ферн. Если итальянская весна разочаровала меня своей чрезмерной поспешностью, то чтение Якобсена пробудило во мне тоску по северной стране, где на тот момент я знал только добросердечную Эллен Ки[25], которой я посвятил «Истории о Господе Боге». Я написал серию диалогов между юношей и девушкой, которые делились друг с другом своими маленькими секретами. Случилось так, что молодой человек долго рассказывал девушке о датском поэте, неком Мальте, которого он знал и который умер совсем молодым в Париже. Девушка захотела узнать о нем побольше, и молодой человек имел неосторожность сказать ей, что его друг оставил дневник, в который, по его словам, он никогда не заглядывал. Девушка умоляла его показать ей его.

В течение нескольких дней, – продолжал Рильке, – мне удавалось под разными предлогами убедить девушку проявить терпение. Но её любопытство становилось все более и более оживленным, и она принялась по-своему представлять себя Мальте. Я понял, что больше не могу противиться. Я прервал диалог и начал писать дневник самого Мальте, не обращая больше внимания на второстепенных персонажей, которые привели меня к нему почти против моей воли.

Даже если Рильке был полон решимости вырвать фигуру Мальте из незримого пространства, он понимал, что ему все еще нужен был ряд образов, воспоминаний и душевных черт из той воображаемой жизни. Ему казалось, что он знает молодость Мальте, но не должен ли он как-то проверить это знание на месте, в датской деревне, где поблизости были такие характерные замки, пруды, парки и деревья, создававшие странную, притягательную атмосферу? Рильке подумал о Копенгагене, о зеленом Фюнене[26], о Тистедте[27], где жил Якобсен. Он уже окончательно